Валерий Полянский: Иностранцы думали, что мы поющие чиновники
В наступающем сезоне-2026/27 исполнится 55 лет хору Государственной академической симфонической капеллы России, которая отпразднует свое 35-летие
Восьмого мая 2026 года в историческом здании в центре Москвы произошел пожар, уничтоживший базу хора и головной офис Государственной капеллы. Тем не менее музыканты продолжают концертную деятельность. О зарождении всемирно известного коллектива, сотрудничестве с выдающимися музыкантами, проектах прошедших лет и грядущем юбилейном сезоне, а также о том, с каких пор и почему маэстро не использует дирижерскую подставку, рассказал главный дирижер и художественный руководитель ГАСК России профессор Валерий Полянский.
Музыка не горит
— Валерий Кузьмич, как пожар повлиял на празднование юбилея и выступления?
— Во время концерта коллектива в Большом зале Московской государственной консерватории имени П. И. Чайковского всех нас повергло в шок известие о пожаре на базе хора капеллы. Слава богу, никто из людей не пострадал. Но помещение, в котором шли репетиции хора и солистов с 1983 года, превратилось в руины. Полностью выгорели кабинет генерального директора, бухгалтерия, отдел кадров, репетиционный зал и костюмерная. К счастью, целиком сохранились уникальная библиотека с редчайшими рукописями композиторов Альфреда Шнитке, Николая Сидельникова, Эдисона Денисова, Мераба Гагнидзе, Софии Губайдулиной, Фараджа Караева, дорогостоящие инструменты и мой кабинет, где стоит раритетный рояль, на котором играл Сергей Рахманинов.
На отношении музыкантов к своей профессии и на исполнительском уровне пожар не отразился.
Но мы фактически остались на улице и сейчас похожи на цыганский табор: где появляется возможность репетировать — туда и идем.
До конца сезона, чтобы провести уже объявленные концерты, нас приютили Московский музей С. В. Рахманинова и Московская государственная консерватория.
— Надеетесь на позитивное разрешение «квартирного вопроса»?
— Я не имею права сомневаться в положительном решении нашего «квартирного вопроса», потому что база хора — это не только репетиционное помещение, это второй дом для артистов, где живут обычные человеческие чувства и отношения, которые лежат в основе коллектива единомышленников с высочайшим профессиональным уровнем.
— Кто еще вам помогает?
— Министерство культуры России в курсе нашей беды и обещало помочь. Но мы организация федерального подчинения, а не московского. Это основная причина бумажной волокиты, согласований, проведения экспертиз. А главная проблема — поиск репетиционной базы для хора. Эта тяжелая ноша полностью легла на плечи моего друга, коллеги и директора Государственной капеллы заслуженного работника культуры РФ Александра Александровича Шанина, с которым более сорока лет мы ведем коллектив от сезона к сезону, от концерта к концерту. За мной стоят более двухсот человек, доверивших мне свою творческую судьбу, их семьи… Это моя жизнь, мой долг перед музыкой и Родиной, которая дала мне образование и возможность заниматься творчеством. Это память о моих удивительных педагогах. Я не имею права их подвести.
— А как родилась идея создания хора?
— Это было очень давно, в период моей учебы в Московской консерватории. Тогда в СССР приехал известнейший американский хор Роберта Шоу, знаменитый своей работой с великим дирижером Артуро Тосканини. Этот коллектив произвел на меня сильнейшее впечатление.
В 1971 году с благословения моего педагога профессора Московской консерватории Бориса Ивановича Куликова я создал хор из студентов различных кафедр, который получил название «Камерный хор Московской консерватории». В 1975 году хор пригласили в Италию на самый известный хоровой конкурс «Гвидо д’Ареццо». В номинации «Академическое пение» мы были удостоены Гран-при и получили награду «Большой колокол» как лучший хоровой коллектив, а я — звание «Лучший дирижер». Итальянские газеты в восторге писали о «русском чудо-хоре», а меня назвали — простите за нескромность — «Караяном хорового дирижирования».
Так постепенно, шаг за шагом мы строили свою творческую жизнь: расширяли репертуар, выезжали с концертами в республики Советского Союза.
— А когда ваш хор получил государственный статус?
— Поворотным событием в жизни хора и в моей жизни стали Олимпийские игры 1980 года. Участвуя в культурной программе Олимпиады для иностранных гостей столицы, мы привлекли к себе внимание Министерства культуры СССР.
Я стремился к профессиональному статусу коллектива и инициировал переписку с Минкультом. Длительные процедуры согласования в итоге увенчались успехом — хор получил профессиональный статус. На заключительном этапе подписания документов ему присвоили имя «Государственный камерный хор Министерства культуры СССР». Это необычное название вызывало недоумение за рубежом: там полагали, что мы чиновники, поющие в свободное от работы время.
Русский код
— Вы упомянули Олимпиаду-80. Чем вам запомнился этот период?
— Удивительное было время! Москва расцветала — восстанавливались памятники архитектуры, церкви. Около двадцати концертов хор дал в церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Филях, в Знаменском соборе рядом с Кремлем и Рублевском музее. Иностранные гости с восхищением открывали для себя русскую хоровую музыку и традиции русского хорового пения, корнями уходящие в духовное церковное пение. В период Олимпиады казалось, что весь многоязычный мир знает и понимает только два языка — язык спорта и язык музыки.
— Что такое, по-вашему, культурный код России?
— Это такой особый ген у людей, живущих на территории нашей необъятной Родины, говорящих на разных языках и относящихся к различным религиозным конфессиям. Он делает общим для всех понимание высших человеческих ценностей: добра, сострадания, помощи ближнему, семьи, гордости за подвиги предков и готовности жертвовать собой ради счастья других. Все это есть в музыке великих русских композиторов: Петра Чайковского, Николая Римского-Корсакова, Сергея Рахманинова, Модеста Мусоргского, Сергея Прокофьева, Дмитрия Шостаковича.
— Помимо исполнения, вы же еще и уникальные записи делали?
— Да. Записи на CD — это особая форма творческой работы. Основная сложность — слаженность команды. Это исполнители, звукорежиссеры и вспомогательные службы. Необходимо общее понимание творческой задачи. С этим блестяще справлялись уникальный звукорежиссер фирмы «Мелодия» заслуженный деятель искусств РСФСР профессор Игорь Петрович Вепринцев и его ассистенты: монтажер заслуженный работник культуры РСФСР Елена Алексеевна Бунеева и Владимир Киселев, с которыми я записал более ста CD симфонической, кантатно-ораториальной и хоровой музыки.
Мой хор записал все 45 духовных концертов Дмитрия Бортнянского, литургии Петра Чайковского и Сергея Рахманинова, духовные сочинения Александра Гречанинова, духовные хоры Альфреда Шнитке. Во «Всенощном бдении» Сергея Рахманинова соло исполнила выдающаяся певица, солистка Государственного академического Большого театра (ГАБТ) России народная артистка СССР Ирина Константиновна Архипова. Это было записано в Свято-Успенском кафедральном соборе города Смоленска с благословения и бесценной помощью нынешнего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла. К сожалению, этот колоссальный пласт русской музыкальной культуры, часть того самого культурного кода России, на удивление имеющий бешенный успех и в США, и в Европе, и в Корее, Китае, Японии, где неоднократно выступал хора капеллы, находится вне поле зрения нашего российского телевидения и крупных концертных залов. А очень жаль…
— Но с духовной музыкой все не так просто, не все ее воспринимают?
— На один из концертов духовной музыки я позвал брата. Мы исполняли концерты Дмитрия Бортнянского. По дороге домой он все время молчал. На мой вопрос, какое у него впечатление о концерте, ответил: «Знаешь, вот здесь (и показал на сердце) защемило». Когда говорят, что публика не поймет сложную музыку, а молодежи не интересна классическая музыка, я скажу: это чушь! С каждым сезоном в залах на настоящих концертах все больше и больше молодых слушателей. Дело лишь в правильной подаче и качестве исполнения, которое в последние годы иногда оставляет желать лучшего, к моему глубочайшему сожалению… Я позволю себе процитировать выдающегося итальянского дирижера Риккардо Мути: «До тех пор, пока один футболист будет стоить больше, чем симфонический оркестр, ни о какой музыкальной культуре не может быть и речи».
— Некоторые великие музыканты, композиторы покидали Россию. Что вы об этом думаете?
— В любом случае для музыкантов, покинувших Россию по тем или иным причинам, — это потеря. А для России, как для любой матери, они все равно остаются ее детьми. Сергей Рахманинов говорил, что в иммиграции не мог сочинять музыку, чувствовал, что в русской земле кроется великая тайна и сила, питавшая его творчество. Уехав из России в 1918 году, композитор написал всего шесть произведений. В 1941-м Рахманинов закончил свое последнее произведение, признанное как величайшее его создание, — «Симфонические танцы». Это откровение и последнее признание в любви к Родине.
— А как иностранцы относятся к России, на ваш взгляд?
— Мне нравится шутка иностранцев: русских невозможно победить, потому что в 30-градусный мороз они едят мороженое. А если серьезно… Где бы я ни выступал — один, как приглашенный дирижер, или с нашим оркестром, хором или капеллой в полном составе, — с последней нотой зал взрывается аплодисментами и встает в знак уважения к нашей стране. У искусства нет границ, и оно от сердца к сердцу говорит музыкой.
— Вы же встали за дирижерский пульт в 13 лет?
— Да, это правда. Но это было так давно, в другой жизни!
— Что вам дали близкие, помимо музыкального образования?
— Мои родители — простые советские люди, ветераны Великой Отечественной войны. Отец Кузьма Игнатьевич был сапером-разведчиком, прошел пол-Европы. Маму Нину Яковлевну в 16 лет не взяли на фронт, но она стала водителем грузовика, и это было ее личной войной и Победой. Всей своей жизнью они были для меня и моих братьев примером верности, мужества, воспитали в нас уважение к людям. А ценить прекрасное и понимать музыку меня научила бабушка Мария Даниловна, которая была родной теткой народной художницы Украины Екатерины Васильевны Белокур. Екатерина была известна своими потрясающими цветочными натюрмортами, портретами и перепиской с Максимом Горьким. Ее называли украинской Пиросмани, о ней тепло отзывался Пабло Пикассо в газете «Правда». Все мои близкие научили меня прежде всего быть человеком, ценить жизнь и любить людей. Возможно, я немного старомоден…
Учитель — пример
— За что вы поблагодарили бы своих учителей?
— Я благодарен всем педагогам, щедро дарившим мне свои энциклопедические знания и бесценный опыт. Они всегда живы в моей памяти и сердце.
Евстолья Николаевна Зверева — заведующая дирижерско-хоровым отделением в училище при Московской консерватории, мой первый педагог по дирижированию.
Татьяна Дмитриевна Смирнова — заслуженный работник культуры, педагог по вокалу в том же училище, благодаря которой хор обрел неповторимое звучание. Она — мое «секретное оружие».
Борис Иванович Куликов — заслуженный деятель искусств, профессор, хормейстер, музыкальный и общественный деятель, ректор Московской консерватории, мой педагог по хоровому дирижированию в консерватории.
Одиссей Ахиллесович Димитриади — народный артист СССР, дирижер, композитор, мой педагог на кафедре симфонического дирижирования.
Геннадий Николаевич Рождественский — народный артист СССР, дирижер, пианист, композитор, музыкально-общественный деятель, главный дирижер Большого симфонического оркестра и художественный руководитель ГАБТ России, мой педагог, друг и наставник, у которого я до сих пор продолжаю учиться. Все эти великие музыканты, общественные деятели и учителя исповедовали один и основной принцип — воля и дисциплина в сочетании с огромной любовью к музыке.
— Помните свою первую работу?
— Конечно! Это Московский театр оперетты. Я никогда не любил этот жанр, но прослужил в театре семь лет. Оперетта стала моим первым настоящим испытанием на дирижерскую зрелость. Однажды, в самом начале моей карьеры, Анатолий Андреевич Колеватов, заслуженный деятель искусств, директор театра и удивительный человек, обратился со сцены к публике: «В жизни каждого театра случаются особые события. Сегодня мы представляем вам нового дирижера». Я был так потрясен, что едва не упал вместе с подставкой и с тех пор на подставке не дирижирую.
В Театре оперетты я познакомился с режиссером Георгием Павловичем Ансимовым. Много лет спустя наши творческие пути пересеклись в оперном театре Гетеборга (Швеция) на постановке оперы Петра Чайковского «Евгений Онегин»: он — режиссер-постановщик, я — дирижер-постановщик. Я был поражен, с какой трогательной любовью и уважением к Пушкину и Чайковскому он ставил этот оперный шедевр. Ансимов оперу не просто знал наизусть, он еще напевал все вокальные партии, водил артистов за руки, объяснял манеру и традиции поведения в России того исторического периода, в котором происходит действие романа Пушкина и, соответственно, в опере Чайковского. Исполнитель партии Онегина все время пытался схватить Татьяну за руки и приобнять. Ансимов говорил ему: «Милый мой, если бы ты так сделал в России, тебя бы собаками затравили!»
— Какой вы запомнили Татьяну Шмыгу?
— Помню первое выступление Театра оперетты в Праге. Блистательная прима — Татьяна Шмыга исполняла роль Нинон Тисье в оперетте Имре Кальмана «Фиалка Монмартра». Номер вызвал бурю оваций, и ей пришлось повторить его трижды. В конце представления под крики публики «браво» ее засыпали цветами. Неожиданно она бросила огромный букет мне на дирижерский пульт.
— А как вам вспоминается работа в Большом театре?
— Большой театр — это целая Вселенная со своими звездами, которые светят сквозь столетия, устанавливая профессиональную планку последующим поколениям, населяющим эту Вселенную! Одной из таких звезд был выдающийся оперный режиссер, педагог, публицист, народный артист СССР Борис Александрович Покровский. Знакомство и работа с ним над оперными спектаклями научили меня бережно относиться к авторскому замыслу и ни на шаг не отступать от него, полностью перевернув мое представление об оперной режиссуре. Этот бесценный опыт пригодился мне в работе над операми в жанре концертного исполнения.
С неожиданной стороны Большой театр опять вошел в мою жизнь в 2013 году. Творческий сезон Госкапеллы традиционно открывается в первые дни сентября на сцене ГАБТа одним из оперных шедевров в концертном исполнении — жанр, в котором мы были первооткрывателями в России. Надеюсь, и юбилейный сезон не станет исключением, ведь любой коллектив силен традициями.
— Сейчас много споров о театральных экспериментах. Как вы к ним относитесь?
— На презентации книги Геннадия Рождественского «Треугольники» присутствовал Борис Покровский. Он вышел и сказал: «Я дожил до возраста, когда могу говорить правду. Не трогайте Большой театр. Это императорский театр, это традиция и консервативность. Не трогайте классику. Хотите экспериментировать — пожалуйста, но делайте это в студии. Не трогайте святыню!» Римский-Корсаков в предисловии к «Ночи перед Рождеством» писал: «Не надо делать купюры. Если вам не нравится — не играйте мою музыку». В партитурах великих композиторов, будь то Верди, Чайковский, Мусоргский, все прописано до мелочей. Я видел, как Альфред Шнитке слушал свою музыку — он заново ее проживал. Как можно после этого что-то кромсать?
— Какое вы дали бы определение классической музыке?
— Классическая музыка — это, безусловно, национальное достояние, наша гордость и наша боль в связи с дефицитом внимания к классике и пропаганды высокого искусства. Для меня лично это моя жизнь и счастье иметь возможность прикоснуться к совершенству, которое звучало до нас и будет звучать после нас. Но лучше, чем об этом сказал основатель новой русской музыкальной школы, вошедшей в историю России под названием «Могучая кучка», Милий Алексеевич Балакирев, не скажешь: «Музыка — это то немногое, что Бог оставил нам от некогда бывшего на Земле рая».
