Привет из СССР: Как я попал в винило-синхрофазотрон

Ностальгическое путешествие по бытовым реалиям СССР 70-х и 80-х — почему бы и нет? Интересно же вспомнить, как ныне живущие поколения «крутились» в эпоху дефицита, «на полках пусто, а в холодильнике полно», как добывали книги или покупали машины, как отстаивали в очередях и что значили полезные знакомства… Зачем вспоминать? Да хотя бы затем, чтобы ощутить и сравнить ароматы времен. Так что получите — «Привет из СССР»! Хотите узнать, как наш герой с трудностями и приключениями собирал уникальную коллекцию виниловых пластинок?

 Vol. 1. Питер

Последний пересчет моей коллекции виниловых пластинок оказался впечатляющим. Выяснилось, что их 50 тысяч, даже чуть больше. Что-то дома, прямо на полу, рядом с проигрывателями, но основная часть хранится в специальных отсеках. В метре поставленных вертикально пластинок их около ста. Значит, в десяти метрах — тысяча, а вся коллекция — это площадь замка маленького принца. Начиная собирать, я не думал о таком объеме, но постепенно коллекция росла. Иногда она рассыпалась, но потом с ускорением набиралась опять. 

Изначально это собрание зародилось в Санкт-Петербурге в 80-х, в мои школьные годы. Однажды в мой день рождения папа привел меня в закрытый отдел магазина, такое бархатное подполье Советского Союза — там продавали из-под полы редкий винил — и разрешил выбрать десять пластинок. Помню, я выбрал Electric Light Orchestra, Пола Маккартни, Led Zeppelin — альбом House of the Holy, еще Дэвида Боуи, Sweet (пластинка с глазом, Give Us a Wink). Это был такой тройной аттракцион: пластинка, оформление и психоделические причуды. Например, на обложке Sweet подмигивал большой глаз, а у Led Zeppelin был дом с окошками: ты вынимал пластинку, а в окнах разворачивалась целая история.

Эти пластинки стали моим личным банком, и я оказался в стихии винило-обмена: ты предлагал что-то коллекционерам, они отдавали что-то взамен. Постепенно сеть винильного меломанства росла. Были свои нюансы. Например, если пластинка напечатана в Америке — это один звук, в Германии — другой, в Англии — третий, в Японии — вообще свой. Японский «пресс» был лучшим для прогрессивного рока и другой изысканной музыки. Скажем, Pink Floyd хорошо было иметь оригинальный английский, но и японский.

Одним из мест встреч меломанов стало кафе «Сайгон» — легендарный, знаменитый уголок, где десятилетиями собиралась культура, как в алхимической реторте возгонялась, сублимировалась и потом выдавала нобелевских лауреатов. Например, там Иосиф Бродский появлялся, заказывал «маленький двойной» кофе… Тогда с кофе были большие проблемы, «маленький двойной» — это как эспрессо, но в два раза крепче. Но это еще до нас, до его отъезда, я с ним познакомился много позже, в Нью-Йорке, и моя коллекция пополнилась с его помощью. Но об этом потом… 

Так вот, в «Сайгоне» нужно было пройти целый обряд кофейного посвящения, там же была особая культурная среда, и барменши — этакие кофе-феи — кому-то благоволили и делали лучший кофе, кому-то нет. Но, если уж тебя приняли, тогда начинался обмен пластинками. Это было похоже на длительный турнир: одну на другую, другую на третью, и в этом турнире ты добирался до превращения одного звука в другой, одной группы — в другие. Когда вокруг тебя вращается этот поток винила, часть остается у тебя, часть ты отправляешь дальше. Такой винило-синхрофазотрон. 

Поначалу случались неожиданности. Появлялись котики Шредингера, когда ты не совсем уверен, жива пластинка или нет… При всем моем интересе к новаторской музыке, меня все равно тянуло к классике — я считал, что в коллекции должен быть весь Beatles. Мне нравилась их музыка, их мир, какой-то период я был битломаном, и даже у нас с моей группой «Оберманекен» был битловский период, внешний и внутренний. 

И вот я пришел как-то на одно из тайных сборищ обменщиков винила и увидел пластинку Let it be. Она очень свежая была, переливалась, как крылья стрекозы. И обложка была настоящая. Ну и я выменял ее на свою, из моего запасника. Прихожу домой, ставлю ее на проигрыватель, опускаю иглу… И вдруг начинает звучать голос Леонида Ильича Брежнева. И поет он не Let it be, а говорит о Ленине. Ленноном и не пахнет. За это я отдал свою Энни Леннокс. И тут меня осеняет… Леннон, Леннокс, Ленин. Орденом «Трех Л» меня наградила жизнь. 

С тех пор наша проверенная компания старалась не иметь дел с разбойниками и контрабандистами. Даже не потому, что за ними приглядывала милиция, просто не хотелось больше столкновений со странноватым чувством юмора Вселенной. 

Меломанский круг разрастался. У меня появился друг Тимур Новиков, художник, основатель «Новой академии», оформитель обложки группы «Кино», худпост на фильме «Асса». Он был яркий меломан, и мы с ним начали обмениваться пластинками. 

Появилась в нашей компании знаменитая рок-дама Алина Алонсо, у нее тоже была своя коллекция, помимо многочисленных романов с рок-идолами. Еще у моего приятеля, прекрасного актера Никиты Михайловского (он сыграл в фильме «Вам и не снилось»), было много винила — отец работал директором «Ленфильма», бывал за границей и привозил пластинки. Тогда в Питере впервые появилась Кейт Буш с ее знаменитой песней «Бабушка», она звучала на всю улицу Скороходова, где жил Никита. У него, кстати, был почти замок с трехметровыми окнами, камином и колоссальной коллекцией пластинок. 

Сергей Курехин к нам заходил. Сережа был библиофил и меломан, торговал и обменивал редкие книги, а еще слыл одним из самых искушенных знатоков музыки. Он любил экспериментальные звук и композицию. Иногда он заходил со своими пластинками, и мы включались в процесс. Курехин выбирал редкую музыку, уходил все дальше в область эксперимента, его винил часто был на грани экзистенциального меломанства. 

Тогда же в нашей компании появился Гена Зайцев — первый директор Ленинградского рок-клуба. Думаю, благодаря «супервинильной индукции» этот легендарный клуб и возник. Такое перетекание музыки, когда художники вдохновлялись. «Винило-обмен» и «винило-синхрофазотрон», конечно, повлияли. 

С середине 80-х в Ленинград стала наведываться Джоанна Стингрей, она привозила инструменты и пластинки, показывала записи в Америке и в итоге выпустила двойной альбом Red Wave («Красная волна») с треками ведущих групп Ленинградского рок-клуба. 

Vol. 2. Нью-Йорк

В 1989 году мы с группой «Оберманекен» отправились в Нью-Йорк, нас пригласили писать музыку для фильма. Параллельно мы стали играть в знаменитейшем музыкальном клубе на Махэттене, CBGB. Завсегдатаями там были Энди Уорхолл, Уильям Берроуз, Патти Смит. Став резидентами клуба, мы общались с Куртом Кобейном, выступали между Guns N’Roses и The Police со Стингом.

Однажды после концерта мы небольшой компанией поехали на вечеринку к сыну Пола Саймона, Харперу. У него на Парк-авеню был двухэтажный лофт с бассейнами и холодильниками шампанского. И вот когда утром я уже собирался по своим делам, Харпер говорит: «Анжей, помоги мне вынести винил». На окне стояло много пластинок. «Папе дарили, а мы уже слушаем CD, это не нужно». Тогда случилась CD-революция, и весь Нью-Йорк был завален винилом, пластинки лежали на улицах в несметных количествах, и можно было все забирать. Я смотрю: «Полу Саймону от Джона Леннона» пластинка, от Дэвида Боуи… Там был винил с автографами моих кумиров. И я говорю: «Конечно, помогу. Только возьму все это себе». Тогда Харпер подарил мне еще и папин виниловый проигрыватель, выглядел он как позолоченная межпланетная станция. 

Среди пластинок Пола Саймона нашелся альбом Dark Side of the Moon («Обратная сторона Луны»). И когда я поставил этот альбом, ко мне вернулся звук, вернулась магия винила. Я понял, что какая-то музыка может существовать только на виниле, как она и задумывалась. 

В Нью-Йорке я встретился с еще одной легендой наших питерских виниловых времен. Его слушали Майк Науменко, тот же Курехин. 

Когда мы с Лу Ридом встретились, он уже был кометой с огромным хвостом истории музыкальной культуры. В Нью-Йорке бывает сверхжара, а CBGB — как прохладная пещера. В жару я обычно заходил попить чая с лимоном. Как-то раз дверь открылась и вошел Лу Рид. А мой стол стоял рядом со входом. Лу подсел ко мне и спрашивает: «Ты знаешь, кто такой Лу Рид?» Я говорю: «Конечно, знаю. По-нашему — Лермонтов, поэт номер два». Он говорит: «А первый кто?» «Первый — Пушкин». «А по-нашему?» Я говорю: «Боб Дилан. Они, кстати, похожи». 

Мы разговорились. Его тогдашней женой оказалась одна из самых почитаемых мной женщин, Лори Андерсон, королева spoken word (декламирования под музыку), перформер-экспериментатор, верхние строчки чартов были ее. У меня есть все пластинки Лори.

Благодаря Иосифу Бродскому я начал собирать джазовые пластинки. Когда мы первый раз с ним гуляли по Нью-Йорку, помню, он показывал мне кафе, где они с Довлатовым любили пить кофе; там появилась первая в Северной Америке капучино-машина, размером с человека, с Бродского, бронзовая такая. 

Эта улица заканчивалась знаменитым джазовым клубом Blue Note. Однажды оттуда вынесли несколько коробок джазовых пластинок. Мы с Бродским это увидели, и он сказал: «Это надо брать». Я не был так глубоко в джазе, но мы с друзьями две или три коробки забрали. А винил тяжелый. В Петербурге, когда ты обменивал две-три пластинки, это не чувствовалось, а тут в таких количествах… Но я думал: а когда пойдет дождь, что с этим со всем будет? Хотелось все спасти. 

С течением времени эти пластинки стали драгоценными. Когда схлынуло увлечение CD и все вернулось на свои места, я понял, что стал обладателем несметного сокровища. Так начала собираться вторая часть моей коллекции. Третья была уже в Европе, в 90-е и 2000-е, о ней я расскажу как-нибудь в другой раз, в какой-нибудь другой Вселенной.

Ламповые: в прямом и переносном

Поговорим о мире винила? Тема эта, с одной стороны, винтажная, с другой стороны — ультрасовременная. Поэтому предлагаю поиграть в игру «тогда и сейчас».

Тогда 

Все почему-то думают, что такая штука, как аудиокомбайн, появилась у нас в середине 80-х. Это не так. Радиозаводы начали их выпускать в 60-х. В этом агрегате был виниловый проигрыватель, радиоприемник и акустическая система. А с начала 70-х у нас вообще стала производиться аппаратура, которую сейчас называют Hi-Fi. 

У моих родителей была радиола под названием «Эстония-стерео». Выпускалась она таллинским заводом «Пунане РЭТ». Полный комплект: проигрыватель, колонки, радио с несколькими диапазонами, можно было слушать и зарубежные станции. В 70-е это уже не было запрещено, ловилось радио Польши, ГДР. Западные «голоса», понятно, глушили. 

На этой радиоле можно было переписывать звук с пластинок на бобины. Стоило такое сокровище свыше четырехсот рублей — сопоставимо с несколькими средними зарплатами гражданина СССР. 

Эти радиолы работают у некоторых коллекционеров до сих пор. Ремонтировать их, правда, все труднее, потому что это ламповый прибор. В прямом смысле, работает на радиолампах, а не на транзисторах и микросхемах.

Сейчас

Лет десять назад мода на винил вернулась. Им увлекаются многие выдающиеся люди. Все мы помним фотографию президента Дмитрия Медведева, который показывал свою аппаратуру. Специалисты подсчитали: техника у него стоит около двухсот тысяч долларов — та, что на фотографии. 

Однако тем, кто хочет слушать виниловые пластинки, необязательно покупать дорогущую технику. Для начала можно купить скромный китайский проигрыватель за шесть-восемь тысяч рублей. У меня сначала был такой. Он звучал неплохо, ну, может, чуть скрипуче. В какой-то момент я его перерос и подарил коллеге. Он не такой фанат, как я, у него есть несколько хороших пластинок, в минуты душевного волнения он их слушает, и качество проигрывателя его устраивает. 

Для тех, кто хочет повысить качество прослушивания, есть много устройств китайского, японского, российского производства. Давайте посмотрим, что, собственно, нужно. Приемлемый проигрыватель начинается от двадцати тысяч рублей. Но играть сам по себе он не будет, нужен ресивер. Он стоит от тридцати-пятидесяти тысяч у разных производителей. Нужны как минимум две колонки и сабвуфер. Я бы оценил минимальный комплект начинающего аудиофила в пределах шестидесяти — ста тысяч рублей. Это уже вполне приемлемый звук. 

Вы спросите, что это все дает? Современный ресивер — это не только для проигрывания винила, это мультимедийная система, которая имеет Wi-Fi, Bluetooth, взаимодействует с умным домом, телевизором, компьютером. А качество звука винила отличается от CD в сторону теплого и насыщенного. Этому не мешает даже среднее состояние пластинок, которые сохранились у меня с 70-х годов. 

Тогда 

В СССР виниловые пластинки выпускались монополистом, фирмой «Мелодия», на пяти заводах: Апрелевском, Рижском, Ленинградском, Ташкентском и Бакинском. В середине 60-х появились стереофонические пластинки, до начала 70-х выпускали одни и те же пластинки в двух вариантах: моно и стерео. 

В магазинах, кроме советской продукции, официально продавалась пластинки, выпущенные в соцлагере: в Польше, Болгарии, ГДР. Можно было найти интересные экземпляры. Если стоимость «Мелодии» была рубль с чем-то, то за импорт из соцлагеря просили от трех до пяти. Бывало, правда, и больше. Западные пластинки могли стоить сколь угодно дорого. Они попадали в СССР в чемоданах моряков, дипломатов, артистов, музыкантов, работников торгпредств.

Первый «свой» винил появился у меня в школьные каникулы, во время путешествия во Львов я купил польскую пластинку с рок-н-роллом. Это был 1987 год. Стоила она три рубля. Первая серьезная покупка. Эта пластинка до сих пор у меня есть, и я ее иногда слушаю. 

При хорошей стереорадиоле у нас в семье, конечно, была большая коллекция грампластинок. Некоторые до сих пор в отличном состоянии. Грампластинки, при должном к ним отношении, могут служить очень долго. Более того, они подлежат чистке, есть специальные мастерские, где можно пластинку обновить. 

Сейчас

В Москве и других городах России есть магазины, где продается старый винил. Цены разные: от пятисот рублей до пяти-десяти тысяч, зависит от редкости. В интернете люди продают домашние коллекции за ненадобностью, иногда можно найти настоящие раритеты. Поиски требуют времени, но это очень интересно. 

Новая пластинка «Мелодии» стоит примерно три-пять тысяч рублей. Есть и западные. Но сейчас разница небольшая, «Мелодия» научилась делать пластинки хорошего качества. У меня есть несколько английских пластинок советского времени, это толстый винил, классные дорожки. Наши сейчас не хуже. А еще «Мелодия» делает ремастеринг записей и выпускает в разных форматах: на виниле, на CD, на музыкальных сервисах. Это все можно прослушать. 

Но с винилом, конечно, ничего не сравнится. Тут спектр ощущений. Это не только сама музыка, это и звук поскрипывания старой дорожки, и тактильные ощущения. Слушать музыку можно как угодно, но винил создает особое настроение, а настроение — это образ жизни, оно подтягивает и другие приятные вещи. 

И напоследок. Любовь к винилу — это не прерогатива возраста, она коснулась даже поколения зумеров. Это не мода на возвращение абстрактного винтажа, это тяга к чему-то настоящему. Людям хочется слышать теплый «ламповый» звук виниловых пластинок.