«Родственники воюют между собой жестче, чем просто враги»

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Размышления о природе текущего конфликта, исторических корнях и будущем межнационального примирения

Часовой разговор в Париже с Александром Ростиславовичем Колчаком, внуком известного лидера Белого движения, оставил в моем блокноте эту фразу. Сегодня речь пойдет именно об этом. Речь об Украине.

В публичную хронику контактов в районе города Алешки не попала одна показательная встреча двух офицеров — российского и украинского. Оба — выходцы из одного села в бывшей УССР и как минимум однофамильцы. Они вспомнили общих знакомых, но почти кровной неприязни друг к другу не скрывали. Не это ли и есть та самая гражданская война, которую внук Колчака назвал братской и до конца не осмысленной?

В Париже, Чехии и Сербии изучение Гражданской войны в России, в том числе ее этносоциальных особенностей, давно поставлено на серьезную научную основу. А у нас? В советское время представления о соседях и их недавнем прошлом во многом базировались на истории революционного движения. В 1990-х — начале 2000-х годов, памятных чеченскими кампаниями, из наглядного кавказоведения мы могли опереться разве что на образы снесенного к тому времени грозненского памятника борцам за советскую власть: революционерам Николаю Гикало, чеченцу Асланбеку Шерипову и ингушу Гапуру Ахриеву.

Отдельное спасибо первому президенту Чечни Ахмату-Хаджи Кадырову. В 2002 году, когда я занимал пост заместителя командующего федеральными силами на Северном Кавказе, он существенно расширил мои представления о духовных и повседневных приоритетах чеченцев. Это происходило в том числе через погружение в учение Кунта-Хаджи Кишиева — одного из главных северокавказских моральных авторитетов начала XX века. Такое понимание помогло избежать целого ряда стратегических и тактических ошибок.

Ситуация с Украиной не проще. Наши представления о ближайшем соседе долгое время опирались лишь на Переяславскую раду Богдана Хмельницкого да предательство Мазепы. В остальном считалось, что мы друг с другом почти слились воедино, особенно после Великой Отечественной войны. Долгое время затушевывалась историческая дезинтеграция украинского общества на три условные зоны: во-первых, пророссийский восток; во-вторых, противостоящее «москалям» «западенство»; в-третьих, большинство жителей центральной части страны, так называемые «селяне». Это последнее понятие стало концентрированным выражением хуторского прагматизма, который проявляется в самоощущении: «от меня ничего не зависит, и я никому ничего не должен». Отсюда и жизненное правило: что успел, то и съел — вне политики и внутри нее. Впрочем, недоверие «хуторян» к любым духоподъемным лозунгам тоже не требует перевода: «Тут брешуть, там брешуть. А Микола сам чув». Но многие сегодняшние «Миколы» потеряли близких, что формирует у них совершенно иную мотивацию. Тем более что ненависть, как и любовь, рациональному объяснению не поддается.

Как и политическое приспособленчество, порой изумляющее. В конце 1990-х годов мне довелось присутствовать при одном из первых дипломатических назначений будущего министра иностранных дел Украины. Это происходило на фоне международной конференции, где ныне уже экс-министр всячески демонстрировал свою русофильскую позицию. Однако, откликаясь на вопрос, кажется, немецкой журналистки о том, каким он видит себя в новом качестве, дипломат вдруг заговорил об »украинском заслоне на пути российской агрессии». На резонный вопрос коллеги: «Ти шо, з глузду з’їхав?» — последовало чистосердечное признание: «Подошел бы русский журналист, я бы сказал другое». Увы, это не единичный эпизод. Это во многом устоявшийся взгляд на мир и свое место в нем.

Разговор о нашем будущем не менее актуален, чем военно-полевая хроника и ее внешнеполитический фон. Но сначала необходимо оценить три главных фактора, предопределивших наши сегодняшние отношения с Украиной. Во-первых, это историческое наследие времен Австро-Венгерской империи конца XIX — начала XX века. Тамошние украинцы, прежде всего по религиозным мотивам, противопоставляли себя большинству малороссов, тем более что таковыми себя и не считали. Во-вторых, в конце 1930-х годов на этой почве возникло бандеровское движение. Было бы упрощением представлять его лишь как способ примкнуть к победителям во Второй мировой войне в Европе и заодно отомстить полякам. Нельзя недооценивать и заряд пассионарности «западенцев», противостоящих аморфности упомянутых «селян». О »ворогах-москалях» тут и говорить нечего. Но важнее третий фактор — реакция на победу Запада в холодной войне. Казавшийся незыблемым Советский Союз в 1991 году распался за считаные месяцы, обнадежив всех наших противников — как открытых, так и выжидательных.

Падение Берлинской стены 35 лет назад нами было воспринято как окончание холодной войны. На Западе же сочли, что за этим неизбежно последует и распад России. Все прочие решили, что к победителям следует примкнуть: чем раньше, тем перспективнее. Отсюда — сначала «тренировочные» майданы, а затем и решающий, в 2014 году. Пропаганда, бытовые представления, а затем и обыденная культура, формирующая образ жизни и поиск в нем своего места, сыграли свою нарастающую роль.

Сколько бы мы ни говорили об общих корнях, Украина в лице большей части своих граждан уже впитала идею самостийности, пусть и пропагандистски утрированную. Скажем больше: запальчивость многих украинских лидеров на протяжении десятилетий оставляла впечатление, что они не столько строят что-то свое, сколько продолжают разваливать «империю». Лозунг «Украина — не Россия» на этом фоне преобразовался в »Украина — это анти-Россия». Вопрос о том, станет ли Украина от этого «краще», выпал из повседневной повестки из-за своей вторичности. Собственные ошибки на пути к 2014 году — тема не менее острого, но отдельного разговора.

Сегодня речь об экстренно возросшем значении прикладного украиноведения. Ибо осмысление будущего начинается с погружения в настоящее с оглядкой в прошлое. Пусть эту тему разовьют специалисты, но факт остается фактом: сегодня на Украине действуют более 10 центров изучения России, не считая многочисленных западных исследовательских платформ. А что у нас? Что мы знаем об Украине, кроме как из публицистики или сводок о перемещениях ВСУ? Мы фиксируем абсурд нынешней украинской идеологии: Украина позиционирует себя как первичный центр восточного православия и славянства, противостоящий нашей »монголо-татарской орде», но одновременно — как фронт борьбы со славянством, обвиняя его в раболепии перед «московитами». С кем размовляти в поиске рационального будущего? Повторим еще раз: мирно развестись уже не получится, несмотря на недавние дипломатические встречи в Анкоридже и Абу-Даби. Методология межнационального примирения требует не столько обновления, сколько разработки едва ли не с нуля. И в нашу общую пользу здесь могут сыграть русский язык, а также украинские корни многих публичных лиц в РФ.

Методологическую основу могут подсказать и сербские исследователи, так называемые «этно-региональные историки» (етно-регионални историчари). Сами они озабочены восстановлением контактов между до сих пор «обостренными краями» бывшей Югославии. В ином контексте мы бы не стали цитировать их весьма категоричные, хотя и не лишенные смысла советы: «Займитесь своей Средней Азией — ее постараются поджечь. А пока у вас в повестке Армения. Из нее будут делать христианскую «Чечню», как из Черногории». Наиболее посвященные собеседники при этом ссылаются на принцип, характерный для дипломатии той эпохи, в духе Георгия Чичерина: «Начинай с ближних, остальные подумают и подтянутся». Но главное, что остается в поле первичного зрения, — это превращение русофобии в централизующую Запад псевдорелигию. Ибо из искаженного христианства ничего другого не создашь.

Отсюда вытекает второе направление усилий, более заостренное на ближайшие задачи. Суть вопроса: кто сегодня за кого — на Украине и в России? Как и под чьим влиянием эти люди себя ощущают и как проявят себя в будущем? Еще в начале века Киевский международный институт социологии, наследник одного из самых профессиональных центров изучения общественного мнения в Восточной Европе, приводил примечательные цифры. Тогда население Украины составляло 48-50 миллионов человек. Не менее 40 процентов граждан сочли себя русскими «по происхождению и привычной среде проживания». Столько же не скрывали наличия родственных связей с Россией. Сегодня эти данные уже не столь актуальны, но до конца они вряд ли забыты.

Остальное — со ссылками уже на нас. Незадолго до 2014 года украинцами себя называли не менее пяти миллионов граждан России. Также не менее пяти миллионов уроженцев Украины впоследствии нашли себя в России и Беларуси. Речь идет о порядка 10 миллионах человек. Можно спорить с теми, кто знает больше, но сегодня важнее понимать, что делать дальше.

Оказываем ли мы влияние на умонастроения широкого круга украинцев — как наших, так и тамошних? Наши сограждане все настойчивее спрашивают: какую позицию занимают «здешние» украинцы и как они влияют на «дальних»? Что толку обличать соседей в предательстве истории и веры, если распад 1991 года мы допустили сообща? Непонятно, как жители Украины реагируют на пророссийскую «Другую Украину», которая пока представлена лишь тройкой-пятеркой медийных спикеров. Не назрела ли потребность в создании аналога более жесткой и осовремененной структуры, подобной Национальному комитету «Свободная Германия» времен Великой Отечественной войны? При этом образ мирного будущего, над которым нужно серьезно думать, является более чем востребованным.

Война, имеющая признаки не только межцивилизационной, но и гражданской, требует предметного и одновременно вдумчивого обращения ко всем ее участникам. Повторим: влияние на линию боевого соприкосновения мы обсудим в другой аудитории — противник тоже умеет думать. К тому же тот факт, что наиболее мотивированные солдаты ВСУ движимы местью в логике гражданской войны, изначально снижает пропагандистский эффект от наших обращений. Другое дело, что таких «мстителей» — меньшинство. В остальном воздействие на своих и чужих должно быть взаимодополняющим и прозрачным.

Российское общество ждет прояснения наших перспектив: как далеко мы готовы идти и насколько эти планы обоснованы? При всем уважении к журналистам и военкорам, работающим на линии фронта, необходимы очеловечивание и конкретизация разговора с расширенным кругом соотечественников, а не просто повторение общих фраз. И это еще мягко сказано.

Что в итоге? Перед нами — глубоко травмированный, близкий нам украинский народ, переживающий тяжелую поколенческую деформацию. Кем этому народу быть — мстителями или созидателями? Что будет на следующий день после завершения СВО? В нашу пользу говорит отсутствие у нас жажды мести. А пока, покупая пачку болгарских сигарет «Родопи», западенец на всякий случай читает их название на латинице как «Погоню». Одной публицистики здесь уже не хватит.

В заключение — еще один эпизод. В один год родились, а затем и породнились три выходца из одного российского региона. Первый, окончив академию в Москве, стал крупным украинским военачальником. Второй — его однокурсник — погиб в Чечне, оставив сына, ставшего российским офицером. Именно этот сын и попал в плен к украинцам. Ради вызволения родственника третий (наставник и друг семьи) вышел на первого. После жесткого, матерного и бескомпромиссного телефонного диалога с взаимными угрозами, первый все же выпустил пленного на белорусском пограничном переходе. Этот случай не исчерпывает тему, но оставляет надежду. Для начала более профессионального и предметного разговора, думается, этого достаточно.