Высота 200 метров. Температура 200 градусов по Цельсию!

В таких условиях приходилось работать вертолетчикам, сбросившим более пяти тысяч тонн песка и свинца в жерло взорвавшегося энергоблока Чернобыльской АЭС

Высота 200 метров. Температура 200 градусов по Цельсию!

Вид на разрушенную АЭС из иллюминатора вертолета

На рабочем столе в кабинете депутата Государственной Думы, генерал-полковника запаса, Героя Советского Союза Николая Тимофеевича Антошкина пачка чуть тронутых временем фотографий. На них эпизоды чернобыльской страды — страшных дней апреля и мая 1986 года, когда привычное и безобидное доселе словосочетание «мирный атом» надолго обрело зловещий смысл. С первых часов после аварии на Чернобыльской АЭС Николай Антошкин, служивший тогда в Киевском военном округе, оказался по долгу службы в самом центре событий, взбудораживших весь мир. Ему довелось организовывать укрощение аварийного энергоблока, самому заглядывать с воздуха в адское жерло вышедшего из-под контроля реактора, находить решение проблем, о которых всего за несколько дней до 26 апреля он не мог и догадываться. Вот что о тех днях вспоминает сегодня Николай Антошкин.

Николай Тимофеевич Антошкин- В 1983 году я окончил Военную академию Генштаба и получил назначение на должность начальника штаба Сибирского военного округа, при встрече же с выпусниками-авиаторами Павел Степанович Кутахов — дважды Герой Советского Союза, Главный маршал авиации — сказал, что я еду командующим авиацией в Центральную группу войск и что надо бы вертолеты освоить, на новом месте службы пригодится. А я чистым «самолетчиком» до того был. Приказ есть приказ. Пришлось ехать в Торжок, проходить переучивание на Ми-8МТ и Ми-24В. Видимо, сам Господь помогал этим на будущее. Без этого в чернобыльские дни куда труднее бы пришлось…

Поначалу главной задачей было погасить огонь в аварийном реакторе и засыпать его. Открывали на земле боковую створку, грузили мешки с песком по 60-80 килограммов каждый. Борттехник привязывался страховочным тросом к вертолету и с высоты 200 метров их прямо в пекло метал. На этой высоте температура примерно от 120 до 200 градусов плюс радиация 3000-3500 рентген.

В первый день на заседании Правительственной комиссии отчитываюсь, что сбросили на реактор около 80 тонн. Меня тут же зашикали, а председатель Борис Евдокимович Щербина говорит, мол, это что слону дробинка — нужно не меньше 5-6 тысяч тонн, чтобы реактор закрыть. И знаете… я человек небоязливый. На разных типах самолетов летал, работал по совместительству испытателем на авиаремонтном заводе. Всякое бывало, не раз мог сгинуть, и ничего. А здесь просто страх напал, ведь если такими темпами работать, я же всю фронтовую авиацию погублю!

Вот тут и вспомнилось, кстати, что в разведывательных полетах не раз видел, как в трюмы теплоходов мешки с крупой, мукой, цементом загружают не по одному, а целыми сетями. Рядом речной порт. Срочно еду туда к начальнику: есть ли погрузочные сети. Оказывается, нет. Вспоминаю, что раз так, то можно тормозные парашюты использовать, об этом и вертолетчики намекали. Срочно через КП Киевского военного округа послал запрос связаться со всеми авиачастями. Нашли 180, привезли, испытали — и в полет. Однако надолго их хватить не могло — счет вылетов на тысячи шел. Поэтому позвонил командующему ВВС генерал-лейтенанту Н.П. Крюкову, попросил выйти на Генштаб, чтобы немедленно собрали сколько можно списанных тормозных парашютов, а нам прислали 14 тысяч десантных. Думалось, куда столько, а потом оказалось, что больше десяти тысяч использовали.

До этого пытались и саморазгружающиеся вагонетки приспособить, и кузова самосвалов, но парашюты эффективней всего оказались. Правда, сразу новая проблема открылась. На Ми-6 и Ми-26 подвесных устройств в комплектах было всего лишь по два и сбрасывались они вместе с грузом. Пришлось ездить, звонить, бегать по заводам. В Чернигове и Чернобыле на судоремонтном за ночь несколько десятков изготовили, но их нам хватило на один вылет группы вертолетов. К тому же конструкция этих приспособлений такова, что лишь один парашют вниз куполом прикрепить можно, а все вертолеты намного больше могут груза поднять. Поломали головы и поняли, что надо сделать. Набросали чертежи и в Киеве приступили к выпуску. Тогда же счет времени на часы и даже на минуты шел! Но темпы наращивали с каждым днем. Щербина человеком был справедливым, но жестким. Я себя временами чувствовал между молотом и наковальней — успеешь выскользнуть, значит, спасен. А иначе как в поговорке: или грудь в крестах, или голова в кустах. Начальники куда более высоких рангов, чем мой, должностей лишались. А я всего генерал-майором был.

Я знал, на что идем. Хотя и не в полной мере. Если дозиметр зашкаливает, как определишь, сколько облучения получишь. Я сам норму для вертолетчиков установил: не больше 22 рентген. Защищались как могли. Нам доставили свинцовые листы. Теми, что потолще, днище кабины и грузового отсека выстилали, тонкие под сиденьями размещали… Ведь там что происходило. Пожарные в первую ночь ликвидировали пламя снаружи, но в корпусе же графит горел, а его примерно 2,6 тысячи тонн и около 185 тонн топлива саморазогревающегося. Это уже нам пришлось тушить и охлаждать, и накрывать. …

После 2 мая, когда засыпку реактора во многом уже провели, вдруг стала температура повышаться. Академик Велихов сказал, что песок и глину использовать больше нельзя, только свинец. Ох мы с ним намучились. Болванки тяжелые — килограммов по сорок — пятьдесят, все в зазубринах, в заусеницах, парашюты рвут. Вот тут-то мне один рабочий идею подсказал, спросив, а сколько килограммов один строп выдержит. Меня и осенило, что нужно их без купола на стропах транспортировать и целыми гроздьями сбрасывать…

николай Антошкин с экипажем капитана Володина: эти вертолетчики первыми поднялись над аварийным блоком

Николай Антошкин с экипажем капитана Володина: эти вертолетчики первыми поднялись над аварийным блоком

 

Все за дело радели, но иной раз такое предлагали, что просто оторопь брала. Пытались нас заставить ночами летать и сбрасывать грузы, использовать беспилотные самолеты, а я на это пойти никак не мог. Была еще задумка на грани фантастики. Предложили протянуть длиннейший шланг от реки Припяти, чтобы вертолет поднял его над аварийным блоком и заливал реактор. Сами судите, что из этого могло получиться. Висеть над реактором длительное время — это смерть экипажу. Вода при таких температурах испарялась еще в воздухе, это мы проверяли на специальных вертолетах с использованием специальных устройств. Но как бы то ни было, а свою работу мы сделали, сбросили в реакторный зал больше пяти тысяч тонн песка, доломита, глины и свинца. Потом подсчитали, что ни в одной военной операции не было сосредоточено на один километр фронта столько людей и техники, как здесь в одной точке. Я за эти первые десять дней 11 килограммов собственного веса потерял, а когда самое страшное было позади и разрешили передохнуть, то приехал домой и больше полутора суток без перерыва спал. Жена будила, приносила чаю и снова сон…

К сожалению, не все даже сейчас понимают, что такое Чернобыль! Чернобыль — это хуже, чем война. Я тогда особенно остро осознал, как хрупка Земля, как легко ее уничтожить

А в самом начале вертолеты подняли по тревоге из Александрии Кировоградской области. Связь еще не наладили, как следует, и я им по телефону сказал: куда фуражкой махну, туда и садитесь. Потом анекдотичные слухи ходили, что приземлялись на клумбу, хотя на самом деле на асфальтированную площадь возле клумбы и, чтобы не было пыли, поливали ее водой…

Я для своих людей все, что мог, сделал: добился им квартир, повышения в званиях и должностях. Если же получили они не самые высокие награды, то не моя вина. И в судах мне подолгу приходилось выстаивать ради тех, с кем в Чернобыле побывал. Сами посудите. Летчики базировались за пределами тридцатикилометровой зоны, хотя работали именно в ней, над реактором, улетали только на ночь. А в собесах и в судах начинающие чиновники и юристы заявляли: мол, нет этих населенных пунктов в списках на льготы. Говорю им, ребята же над реактором летали, данные привожу, что там творилось, но в ответ слышу: нас это не касается. Да я и сам такой же плевок получил, когда пришел оформлять удостоверение ликвидатора на ЧАЭС. Сидит за столом женщина, явно не имеющая понятия о Чернобыле, и говорит мне: давайте справку. Я достаю удостоверение Героя Советского Союза, в котором все написано, а она мне его назад швыряет со словами: это для нас не документ! …

К сожалению, не все даже сейчас понимают, что такое Чернобыль! Чернобыль — это хуже, чем война. Я тогда особенно остро осознал, как хрупка Земля, как легко ее уничтожить. Подумалось еще, что военным государствам, способным испепелить друг друга, пора бы перестать смотреть на мир сквозь перекрестья прицелов.

Дезактивация вертолета

Дезактивация вертолета

Автор: Олег Дзюба

Просмотров 4030

04.04.2016 15:56



Загрузка...

Популярно в соцсетях