В Институте русского языка рассказали, зачем Советская Россия «обрезала» алфавит

Орфографическая реформа, окончательно утвержденная декретом Совнаркома от 10 октября 1918 года, до сих пор обрастает мифами: от обвинений в «большевистском варварстве» до легенд об исключительно экономической выгоде отмены твердого знака. О том, почему реформа началась еще до залпа «Авроры», как матросы изымали литеры в типографиях и к каким последствиям привело исчезновение «ятя» и твердого знака, «Парламентской газете» рассказал научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН, ученый секретарь Орфографической комиссии РАН Владимир Пахомов.

— Изменение правил орфографии стало одним из самых масштабных и знаковых культурных преобразований раннего советского периода. Однако часто приводится упрощенный тезис: «большевики варварски сломали старую орфографию». Как следует из исторических фактов, они лишь реализовали наработки Орфографической комиссии 1904 года. Возглавил ее выдающийся русский языковед Филипп Фортунатов. Как вы оцениваете этот парадокс: как сугубо научный, академический проект стал, по сути, революционным инструментом?

— Вы совершенно правы: большевики не имеют никакого отношения к подготовке орфографической реформы, они лишь умело воспользовались полностью готовым проектом, завершили его утверждение и присвоили себе все заслуги. И сама дореформенная орфография обычно именуется у нас дореволюционной и ассоциируется со старой Россией.

Подобные ассоциации сложились еще в советскую эпоху. Орфографическая реформа 1917—1918 годов, во многом благодаря которой в огромной стране была ликвидирована безграмотность, преподносилась как завоевание революции, как заслуга исключительно советской власти. В известных научно-популярных книгах о русском языке рассказы о старой орфографии сопровождались соответствующими идеологическими комментариями. Неудивительно поэтому, что, когда в конце XX века в оценке многих событий, связанных с октябрем 1917 года, знак «плюс» поменялся на «минус» (и наоборот), это коснулось и орфографической реформы: после крушения советского строя ей давали противоположные оценки: «злодеяние большевиков», «насильственное упрощение русской орфографии». Профессор Владимир Владимирович Лопатин, многолетний председатель Орфографической комиссии РАН, вспоминал, что на одной из конференций, прошедшей в середине 1990-х и посвященной проблемам русского правописания, поднимался вопрос о возвращении к старой орфографии: «нынешнюю орфографию называли чаще всего «большевицкой», а принявшие участие в конференции церковнослужители — «сатанинской».

Конец «ятя» и прежней жизни: как проходила реформа орфографии 1918 года

На самом деле орфографическую реформу, которая готовилась с 1900 года лучшими российскими учеными, начало проводить Временное правительство. 17 мая (30 мая по новому стилю) 1917 года Министерство народного просвещения выпустило циркуляр, в котором предлагалось ввести в школах реформированное правописание с нового учебного года. Таким образом, реформа русского письма стартовала еще до залпа «Авроры». Уже летом 1917 года на новую орфографию стали переходить некоторые газеты и журналы. Например, журнал «Родной язык в школе» поддержал реформу, поэтому с августа 1917 года он стал выходить в новой орфографии.

Большевики же двумя декретами — от 23 декабря 1917 года (5 января 1918 года по новому стилю) и 10 октября 1918 года — только завершили начатое Временным правительством. В декрете от 10 октября 1918 года за подписью заместителя наркома Покровского и управляющего делами Совета Народных Комиссаров Бонч-Бруевича новые правила назывались «разработанными Народным комиссариатом просвещения». 13 октября декрет был опубликован в газете «Известия». В октябре 1918 года на новую орфографию перешли официальные органы большевиков — «Известия» и «Правда». Новая орфография стала обязательной на той территории, которая контролировалась советской властью. В это время в стране уже шла Гражданская война, и старая орфография, окончательно отмененная именно декретами большевиков, стала одним из символов сопротивления новой власти; такую же роль она играла и для русской эмиграции.

— После смерти первого руководителя Орфографической комиссии в 1914 году ее возглавил Алексей Шахматов. Он настаивал на том, что реформа должна быть подготовлена просветительской работой, а не декретом. Насколько, по вашему мнению, пострадала культура письма из-за того, что реформа была проведена «сверху» и административно, без переходного периода, о котором предупреждали дореволюционные лингвисты?

— Реформа начиналась достаточно плавно, как и предлагали лингвисты. Но практика показала, что такое мягкое внедрение нового правописания оказалось малоэффективным. Циркуляр Временного правительства о новой орфографии почти никто не собирался исполнять. Число печатных изданий, перешедших на новое правописание, оставалось немногочисленным. И даже с первым декретом большевиков о переходе на новую орфографию, который был подписан наркомом просвещения Луначарским и опубликован 23 декабря 1917 года (5 января 1918 года по новому стилю), произошло ровно то же самое, что и с циркуляром Временного правительства: на него почти никто не обратил внимания, кроме некоторых газет и журналов. Настолько сильна в людях привычка писать так, как их научили! Именно поэтому понадобился второй декрет большевиков от 10 октября 1918 года — в сумме, с учетом решения Временного правительства, — это было уже третье правительственное распоряжение о введении нового правописания. И только революционными методами (такими, как легендарный рейд матросов по типографиям с изъятием литер с отмененными буквами) новое правописание удалось внедрить.

Как в России берегут культурное наследие

— В исторической литературе часто приводится цифра об экономии 8—10 процентов бумаги и краски за счет отмены «ъ» на конце слов. Насколько, с вашей профессиональной точки зрения, этот экономический аргумент был реальным драйвером решения Совнаркома, а насколько это красивый, но второстепенный исторический миф, который удобно использовать для объяснения решения?

— Аргумент о том, что использование буквы «ер» на конце слов требует лишней бумаги и краски, не исторический миф и не «придумка» советской власти: он реально выдвигался при обсуждении этого орфографического вопроса еще в середине XIX века. Впрочем, экономия от отмены «ъ» на конце слов оказалась не так велика, как предполагалось, и это тоже признавали уже в советскую эпоху. Но этот аргумент никогда не был главным в дискуссии об отмене «ер»: излишество этой буквы, которая к тому времени писалась на конце слов только по традиции, было очевидно и без экономических обоснований.

— Переход от этимологического принципа письма к фонетическому — «пиши, как слышишь» — действительно упростил ликбез. Но не привел ли этот переход к определенному обеднению языка? Потерял ли русский язык важные смысловые или культурные нюансы, которые несли, например, различия между «миром» (вселенной) и «миром» (отсутствием войны), или «е» и «ять»?

— Неверно говорить, что в результате реформы 1917—1918 годов произошел переход от этимологического принципа письма к фонетическому. Русское письмо не основано на фонетическом принципе, такой переход и не предполагался реформой. Главный принцип русской орфографии другой, его называют морфологическим или морфемным; его главная идея — одинаково передавать на письме значимые части слова, даже если их произношение в разных словах может быть различным. Все строительство русской орфографии в XX веке, происходившее после орфографической реформы и на ее базе, было направлено на укрепление именно этого принципа орфографии и на сокращение числа написаний, основанных на фонетическом и традиционном принципах.

Между буквами «е» и «ять» не было ко времени реформы никаких различий, кроме графических: в литературном языке звуки, передаваемые этими буквами, полностью совпали. Вообще говоря, в русском алфавите к концу XIX века сложилось несколько пар букв, обозначавших одни и те же звуки. И пишущим приходилось просто зазубривать огромные списки слов, в которых надо писать те или иные буквы. Именно поэтому лучшие российские педагоги и методисты того времени всячески поддерживали идею реформы, говоря, что «русская школа подавлена орфографической дрессурой, в результате которой становится почти невозможным изучение самого языка».

Некоторые смысловые различия между словами в результате реформы действительно были потеряны (самый яркий пример — мiръ в значении «вселенная» и миръ — «покой, отсутствие войны»), но представляется, что это незначительные минусы на фоне громадных плюсов реформы: она стала важным шагом в направлении систематизации и совершенствования русского правописания, во многом благодаря ей в стране в кратчайшие сроки была ликвидирована безграмотность.

Никакого «обеднения языка» в результате реформы не произошло: орфография и язык — это разные вещи, реформа была направлена именно на изменение графики и орфографии и никак не коснулась самого языка.

— Сегодня мы живем в эпоху цифровой коммуникации, где язык меняется с беспрецедентной скоростью. Есть ли в опыте реформы 1918 года уроки для современной языковой политики? Например, в контексте вечных дискуссий об обязательном употреблении буквы «ё» или стихийной «новой орфографии» интернет-общения?

— Скорость языковых изменений в наше время несколько преувеличена, как и влияние цифровой коммуникации на литературный русский язык. В чатах, соцсетях, мессенджерах представлена особая форма существования русского языка, которую можно обозначить как письменная разговорная речь. Здесь действуют свои законы и правила, свои этикетные нормы (отсутствие точки на конце высказывания, игнорирование прописных букв и другое). Значимые, нарочитые отклонения от правил правописания для такой формы коммуникации, как письменная разговорная речь, ошибками не являются.