Сербия и шире: «сумбур вместо музыки» и геополитическая турбулентность

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Вынесенный в заголовок публицистический штамп заимствован из середины 1930-х годов. Изначально он относился сугубо к музыкальной критике, но сегодня приобрел отчетливое политическое содержание. То, что происходит в Европе, напоминает атмосферу приемного отделения больницы во время массового ЧП. О «лежачке» в «психиатричке» речь пока не идет. Но мысль об этом уже приходит.

По мысли аналитиков, глубинные политические брожения на европейском континенте происходят каждые 50 — 60 лет. На такой, в частности, срок октябрь 1917-го отстоял от более скромных, но памятных парижских событий 1968 года. Теперь Европа вступила в очередную фазу турбулентности. Считается, что все дело в забвении внуками опыта предков. При этом каждое новое поколение хочет достигнуть большего, чем их отцы и деды. Тем временем не утрачивает своего значения формула: власть должны поддерживать не менее 60 процентов населения. Если меньше — взрыв рано или поздно произойдет. Европейская социология называет число лояльных властям сторонников в странах Евросоюза в пределах 30 — 40 процентов. Да и то с нюансами.

Здесь, правда, есть подспудный фактор. Это радикализация левого фланга и поиск наднациональной справедливости — пусть и без упоминания Льва Давидовича. А еще — устойчивый нарратив о том, что любое протестное движение идет с Востока. Когда-то всему человечеству рассказывали, что деколонизация, инспирированная «коммунистической Москвой», приведет чуть ли не к вселенскому хаосу. Этот довод базировался хоть на какой-то фактуре, пусть и утрированной. Но и сегодня миру объясняют, что за протестами в европейских городах опять стоит Москва. Факты и здравый смысл тут обойдены из-за отсутствия того и другого.

Зато вспоминается откровение афганского мигранта в Париже: «Хотелось бы перебраться в Англию. Там платят в полтора раза больше. И трудоустройство — по желанию». Иными словами, работать хочется поменьше, а зарабатывать побольше. О том, что Европе не миновать этносоциального разлома, говорится с начала века. Но и нам есть о чем подумать. В том числе в парламентской среде.

Европа может сколько угодно ставить себя в пример, в том числе по поводу «демографических традиций». Но вот — «счет на табло»: процент местного (христианского) населения составляет в Берлине — 57%, в Вене — 51%, в Амстердаме — 40%, в Лондоне — 35%, в Брюсселе — 21%. А это корень многих проблем. Правда, французы говорят об «интегрированном влиянии», не называя «козлов отпущения». Замечено и медийное предположение: все, что происходит в Европе, является отражением евроатлантического раскола. При том, что Европа заметно поиздержалась, взяв на себя функцию главного спонсора Украины.

Оценим ситуацию шире. Размытость будущего обрекает мир на глобальные искания. Если идеи социализма ушли в прошлое (не только китайцы так не считают), что пришло им на смену? Социальный раскол предстает в современном варианте. К нему, подчеркнем, добавился не менее острый — межэтнический. Что нужно учитывать нам? Многополярный мир выглядит обещающе, но во многом абстрактно. Китаецентричная, как и мусульманская модели не подходят миллиардному Западу. Сама Европа живет лозунгами прошлых веков, но без проясненных сегодняшних методик. Чем завершатся протесты во Франции и не перекинутся ли они куда-то шире, пока ясности нет. Подождем, чем завершится политическая «вспышка» в Польше — стране более стабильной, чем те, кто западнее. Не провалиться бы в пропасть.

Теперь о Сербии. Беседы с белградскими собеседниками оставляют впечатление не просто сумбура. Многие из них влекомы первостепенным желанием опровергнуть мнение других. Вот суть заметок из блокнота. Сербия уже несколько лет балансирует между внешнеполитическими соблазнами: Европа — ближе и понятнее, Китай — богаче, Россия — роднее, но ее будущее, по крайней мере, до исхода СВО, не предрешено. И вообще: главное, чего не скрывают собеседники, — «не кто за кого, а кто сколько даст». В остальном, как это принято в уличной среде, все выступают за все хорошее и против всего плохого, не заглядывая далеко вперед. Логика стоит позади эстетики самовыражения. При общении с сербами нередко встречаешь абстракции. Так, вполне дружелюбный к нам университетский авторитет предрек, что вступление Сербии в Евросоюз послужит примером для России.

События в Сербии формально начались с обрушения 1 ноября 2024 года козырька вокзала в Нови-Саде — втором по значению городе страны. Это привело к гибели 15 человек и стало триггером массовых протестов. Обрушение произошло через четыре месяца после завершения реконструкции здания вокзала, на что якобы было потрачено 16 миллионов евро. Впрочем, злосчастный козырек лишь вскрыл нарыв давно копившихся внутренних проблем.

В конечном счете протестная волна, которая главным образом проявляла себя на улице, оформилась как мощное политическое движение. Оппозиция, консолидировавшаяся вокруг студенческих инициатив, требует досрочных выборов и полной перезагрузки власти. Хотя до триумфального парламентского реванша им пока далеко, сам факт ежедневных акций показал: монополия Александара Вучича на власть дала серьезную трещину.

Внешнеполитический выбор, скорее всего, превалировал над внутренним. Хотя обвинений в коррупции во властной среде, сомкнувшейся с интернациональными бизнес-кругами, было предостаточно. Несмотря на уверения белградских собеседников в повышении при Вучиче уровня жизни за счет солидного притока внешних, в основном китайских, инвестиций, внешне Белград выглядит запущеннее, чем в конце 90-х. Важный для сербов раздражитель — местная система «VIP» (Везе и приятељство — «связи и друзья»).

В Белграде бросается в глаза молодежное большинство. Кстати, внешне молодежь выглядит благополучно. Пожилые белградцы считают, что студенчество нацелено не столько на учебу и карьеру, сколько на нескончаемый политический активизм, нередко поощряемый преподавателями. Дело доходит до абсурда: из-за фактического срыва университетских занятий некоторые студенты переводятся в зарубежные вузы, где учеба обходится намного дороже, чем дома. Но едва ли не ежедневные акции памяти о погибших в Нови-Саде, перерастающие в перекрытие центральных белградских магистралей, вызывали скорее недоумение: все ли учла власть, если первоначально речь шла лишь о всестороннем расследовании трагедии? На этом фоне виновниками стали называть разных лиц — с общим выводом: власть со своей ролью не справляется.

Лидеры протестующих считают, что Вучич всякий раз выбирал меньшее из зол, строя отношения между Брюсселем, Вашингтоном, Москвой и Пекином. Но не искал дорогу в Евросоюз, вожделенный для условных «студентов». Но и победители, если они придут, будут выбирать между перечисленными столицами. Усидеть на двух стульях не получится. Тем более — на четырех, не считая своего белградского. Тем более, что сходное число граждан (от 25 до 35 процентов) ориентированы как на западный путь развития, так и на «национальную самоценность». Иногда одновременно и с причудливым переплетением надежд, опасений и фантазий.

Связь протестующих с европейскими посольствами никто не скрывает. Сербские русофилы — а их немало — болезненно реагируют на любые шаги Белграда в сторону сближения с Киевом или Брюсселем. Западниками давление на Сербию с требованием присоединиться к антироссийским санкциям воспринимается как символ лишения Москвы последнего европейского союзника, не считая Минска. Тем более, что Сербия производит боеприпасы советских калибров, которые через третьи страны попадают на украинский фронт.

Местные «прозападники» активно поддерживаются эмиграцией. Из почти 7 миллионов сербов собственно в Сербии проживают около 6 миллионов, остальные — в основном в Западной Европе и Америке. То есть едва ли не треть формальных соотечественников «смотрит на Белград» издалека, но влияние на него оказывает, в том числе посредством личных связей. Прочие «местные» сербы — до 50 процентов — «большой политикой» особо не интересуются, но в массе опасаются новых потрясений.

Но корень собственно сербских брожений, продолжающихся с конца 2024 года, таится в сущностном факторе: после распада Югославии эмоциональные сербы потеряли ощущение единства, значит, исторической правоты южных славян. На этом фоне произошла их идейная дезинтеграция. Сегодня они представлены тремя силами, мимикрирующими из одного лагеря в другой. Условно это — евроцентристы, социалисты и националисты. Ни одна сила пересилить две другие не сможет. Проще провести черту по поколениям. Старшие — за социализм и приоритет национальных ценностей. Молодежь и их вузовские кураторы — за Европу, но с многочисленными оговорками. В Сербии давно зрел поколенческий раскол, чего власти недооценивали.

Не только пророссийские собеседники говорили о надвигающейся «цветной революции» по киевскому сценарию. Александар Вучич, находящийся у власти уже более десяти лет, называет массовые протесты студентов и оппозиции попыткой иностранных спецслужб разрушить страну. Тем более, что студенты почти два года «шагают по стране» явно не бесплатно. Не только чтобы «вызвать среди населения гордость за способность молодежи к национально-патриотическому порыву», но и в оправдание внешних затрат.

Более взвешенное суждение сводится к тому, что безотносительно внешнего фактора Вучич слишком долго был во власти и переоценил свой политический потенциал. Повторим то, что на первое место ставят сербские собеседники: любой сербский евроцентризм — далеко не внятен, «европейский выбор» — это скорее площадный лозунг. Но как и с кем строить отношения, ясности у большинства сербских политиков нет. Тем более, что при любых надеждах сербы ничего не получили взамен, если не считать обещаний. Таков общий итог прошлогодних белградских встреч, а также текущих консультаций с рядом сербских социологов.

Нас больше беспокоят отношения с Москвой. С прогнозами спешить не будем. Далеко не всем сербам Россия представляется эталоном. Но уважение к ней сохраняется на глубинном, потомственном уровне. Даже наш гражданский раскол на красных и белых «возмещен» памятником архитектору Николаю Краснову, оставившему память в Крыму и Белграде. А надпись на могиле белогвардейца — «Помни Дунай и Фонтанка» — вызывает эмоции не только у петербуржцев.

Память — это то, что оставляет след. Будем верить, что она в нашу пользу.

***

P.S. Белградский знакомый, вычитавший этот текст, прокомментировал его так: «У нас все сложнее. А насколько, мы сами не знаем»…