Все о пенсиях в России

два дня назадДепутаты СРЗП предложили снизить возраст для досрочного выхода на пенсию

11.06.2024Володин предложил назвать «законом Путина» решение об индексации пенсий

11.06.2024Депутат Жуков объяснил, почему пенсии работающих пенсионеров можно снова индексировать

История начинается с Памяти

Сегодня — о 35-й годовщине вывода советских войск из Афганистана

15.02.2024 00:00

Автор: Борис Подопригора

История начинается с Памяти
Колонна бронетранспортеров на мосту в Термезе во время вывода советских войск из Афганистана. © Александр Лыскин/РИА Новости

Борис Подопригора
Борис Подопригора полковник в отставке, участник событий в 7 кризисных зонах, в 1987-1989 годах военный переводчик 5 гв. мсд 40 ОА
Этот день — 15 февраля — посвящен всем соотечественникам, исполнявшим после Второй мировой войны воинский долг за пределами Отечества. С февраля 2022 года уже неуместен ветеранский «афганоцентризм», тем более «сирияцентризм». Но именно Афганистан преподал урок на все 35 лет: ничто не важнее полевого опыта. А еще — достоверности.

Нашей десятилетней войне посвящены уже сотни исследований и тысячи мемуарных книг — с разной долей допущений. Придерживаясь принципа очевидности для участника событий, подведу наименее разноречивый итог. Конспективно отвечу на типичные вопросы. Их, как правило, пять.

Первый вопрос: зачем мы туда вошли?

Во-первых, решение о вводе войск зиждилось на логике глобальной конфронтации: или мы опередим Запад, или он нас. И уже не важно, насколько этот Запад стремился подчинить себе именно Афганистан, феодальную страну, занимавшую 108-е место из 129 по тому времени, относившихся к «развивающимся». Впрочем, не только мы и не только тогда считали, что «свято место пусто не бывает».

Во-вторых, более предметная задача состояла в том, чтобы отдалить от советских рубежей угрозу исламизма, который стал реальностью после «антиимпериалистической революции» в Иране — у наших тогда общих с Афганистаном соседей. Именно в Афганистане исламизм и «империализм» грозили сдвоить ряды. Они их и сдвоили.

В-третьих, это — идеологический соблазн, исходящий от кабульских правителей. Они всегда рассчитывают на внешнюю помощь в поддержании государственности этой этнически и социально сверхпереплетенной страны. В этом смысле вторичны и «социалистическое» оправдание Тараки-Амина-Бабрака-Наджибуллы, и не менее иждивенческое — их предшественников и преемников. Лишь талибы — да и то относительно — пытаются опереться на кажущуюся пуштунам самодостаточность под сенью «единственно правильно трактуемого всемирно побеждающего» учения Пророка. Парадокс состоит в том, что Афганистан всегда безопаснее «кормить», чем рассчитывать на его «самоокупаемость». Об этом забыли не только мы. И не только тогда.

Наконец, в 1979-м что-то да значила «интернациональная солидарность с братским народом». Своих единоверцев Москва бросить не могла, ибо на ней строился весь «антиимпериалистический лагерь». Была и уверенность в победоносности своей армии, доказанная в Венгрии 1956 года и Чехословакии 1968-го. Сработал и «импульс» недавней вьетнамской победы, подтвердивший, что «нет таких крепостей, которых не взяли бы…» Проводилась аналогия со Средней Азией, в XIX веке «умиротворенной за 30 лет, а в 20-х годах XX — за 3 года». Наконец, был еще жив и горький романтизм далекой «Гренады моей». Взыграло и самолюбие, оскорбленное чилийской осенью 1973 года.

Второй вопрос: что мы делали в Афганистане?

Строили эту страну по лекалам советской Средней Азии. Причем с упором на социально-экономические реформы — без изначального посягательства на культурно-исторические традиции афганцев. Беспрецедентные для афганской истории более 150 только общегосударственных объектов — тому подзабытое подтверждение: сколько их осталось сегодня, если не считать аэродромы? Да, это строительство опиралось на нашу военную поддержку. Потому что тех, кого мы хотели видеть энтузиастами-реформаторами и друзьями СССР, оказалось удручающе мало. В практическом смысле пришлось противостоять сотням племенных и прочих формирований, воевавших за неизменный для них уклад жизни, не вникая в социальные новации, уклад, что лет на 200 отстоял от общепринятых представлений второй половины ХХ века. В подтверждение — диалог с афганцем, который слышал слово «Москва»: «За сколько сатлов (ведер) маша (дешевая бобовая культура) можно в Москве купить ишака?» — «В Москве нет ишаков». — «Неужели такой маленький город, что не нужны даже ишаки…»

Свою лепту внесли и западные «товарищи», не погнушавшиеся собрать против нас и глобально-террористическую «Аль-Каиду» (с ее медийно запрещенным продолжением в лице ИГИЛ*), и «раннефеодальный «Талибан»*. Многое ли у нас получилось? Куда меньше того, чего добивались. Причины — смотри выше… Но! Даже потомки тогдашних моджахедов — дехкане (крестьяне)-дуканщики-караванщики-менялы и прочие (включая, кстати, деревенских мулл(!) — к советским относятся скорее с ностальгией. Хотя бы потому, что шурави не только сливали солярку и давали лекарства («примешь — и, видит Аллах, зуб не болит»), но и торговались на базарах. Значит, уважали тамошних трудящихся. В отличие от западных преемников…

На афганском ковре, вывешенном на международной выставке-ярмарке, красуется «голубая мечеть» в Мазари-Шарифе и советский танк Т-72… Или еще образнее: афганский беженец в Париже, разговорившись с заезжим «шурави», не скрывает восторга: «Шурави — это круто!»

Третий вопрос: какую цену заплатили мы и афганцы?

Остановимся на цифрах, сколько-нибудь документальных и сбалансированных. Мы потеряли около 15 тысяч военнослужащих при приблизительно 50 тысячах раненых, травмированных, ставших больными и так далее. До трети всех погибших и пострадавших стали жертвами несчастных случаев, как связанных, так и не связанных с боевой обстановкой. Попали в плен и пропали без вести 417 военнослужащих (из них 130 были освобождены до вывода советских войск). Судьба остальных доподлинно неизвестна. Кстати, США за десятилетие вьетнамской войны потеряли погибшими в четыре раза больше, без вести пропал 1741 американец.

Поддержка кабульского правительства стоила нам 800 миллионов долларов ежегодно. На содержание 40-й армии (ведение боевых действий) также ежегодно расходовалось около 3 миллиардов долларов США (в ценах тех лет). Потери афганцев — по документам, к которым, разумеется, можно придраться, — не менее 300 тысяч военнослужащих правительственных сил, госслужащих и мирных жителей. Ранеными могли быть более 80 тысяч человек. Покинули страну — от 2,7 миллиона жителей. Повторю: мы не искали минимальные цифры. Мы отвергли сильно политизированные уверения — со многими нулями в конце. И проклятиями нам в спину.

15 февраля 1989 г. Командующий ограниченным контингентом советских войск в Афганистане, генерал-лейтенант Борис Громов доложил представителю руководства Вооруженными силами СССР генералу армии Н.И. Попову о завершении вывода советских войск из Афганистана. Генерала Громова встречает сын. © И.Ходжаев/ ТАСС

Четвертый вопрос: ну и какой вывод?

Подождем с выводами. Вместо них назовем главный парадокс, он же — урок всей афганской кампании. Не было ее «бизнес-плана». Оказался не просчитан объем экономической нагрузки на нашу страну, без того втянутую в нескончаемую гонку вооружений. Мы не оценили и преференции от контроля за пустынями и горами. Даже строительство железной дороги из Термеза в Хайратон предполагало фактически односторонние поставки в Афганистан. Так или иначе, лозунг Великой Отечественной — «Мы за ценой не постоим!» — оказался клиширован совершенно в другой геополитической обстановке. Этим не исчерпывается череда причинно-следственных увязок, иллюзий и порывов, преисполненных лучшими намерениями, над которыми витали непрописанные «даешь!», «однокоренные» с «авось». Вот о чем следует помнить…

Но есть и другое. Сегодняшнее состояние вооруженных сил и вообще «военного дела» напрямую связано с опытом афганской и чеченской войн. Это относится к успехам и проблемам. Нашим и, прямо скажем, наших противников. Нас же Афганистан подтолкнул к системному обучению на поле боя — другие оказались к этому менее расположенными. Иная публицистика сегодня неактуальна…

Пятый вопрос: что теперь с Афганистаном?

Его состояние, а заодно и статус бесстрастно определим так: это, как и прежде, формально самостоятельное образование, малопонятное широкому международному окружению и угрожающее соседям своей непредсказуемостью. Почти 20-летнее западное в нем присутствие сколько-нибудь рационально оправдывалось исключительно размещением американских баз вблизи Ирана, Китая, «отечественной» Средней Азии и Пакистана… При этом большинство афганцев: а) менее чем когда-либо осознает себя гражданами единого государства, так как за несколько военных поколений привыкли рассчитывать лишь на родное племя, а то и «отряд самообороны»; б) считает «Талибан» силой, единственно регламентирующей духовную и материальную сферы бытия; в) воспринимает иностранцев в лучшем случае как источник разнообразия «наркоцентричной» хозяйственной жизни, не становящейся от этого богаче из-за всепоглощающей коррупции, в худшем — цивилизационными антиподами, навязывающими им «марсианские» стандарты и воззрения; г) относится к войне как к форме существования, единственно доступной их пониманию и опыту; д) не испытывает угрызений по поводу своей глобальной наркоэкспортной роли, ибо «героин, видит Аллах, это просто сельхозпродукт, более востребованный рынком, чем, скажем, шафран»: до 60 процентов всех внутриафганских финансовых расчетов так или иначе связаны с наркобизнесом, ныне менее признаваемым, чем до августа 2022 года. Тем не менее «наркознаменатель» внутренней жизни Афганистана все более распространяется на остальной мир… Грустно…

*     *     *

Лучше вспомню утро 15 февраля 1989 года. В версии тогдашнего офицера связи взаимодействия с военными наблюдателями ООН, проще говоря, меня, военного переводчика.

Около 8 утра — мимо ооновского поста в Турагунди, на афганской стороне речки Кушка, прогромыхал последний в выводимой нами колонне грязный танковый тягач. С залихватской надписью при многих шрифтах «Ленинград — Всеволожск».

Минут через 40 за нами, то есть двумя ооновцами и мной, прибыли уже не армейские посланцы, а пограничники. Невысокий плотный майор налетел на меня с требованием найти… простыню. Немедленно и во что бы то ни стало. Нашел, не без приключений, и вручил.

Около 10:00 эта простыня оказалась за нашим остановившимся уазиком. На середине моста через речку Кушка. Мы, пятеро советских: двое сопровождавших нас, двое нас встречавших и я — вытерли об нее ноги. Встретивший нас полковник-пограничник с непередаваемым чувством произнес матерно-хлесткое: «Ну что, ребята, войне, скажем так, конец!..»

В 10:20 канадский военный наблюдатель ООН майор Дуглас Майр озвучил фразу, перевод которой я осилил не сразу, но помню до всхлипов и придыхания: «Насколько мне известно, по западной оси вывода — советских войск не осталось…» Точка.

…и не хочется ничего добавлять… У французов, считающихся основоположниками военной историографии, есть заповедь: задача очевидца состоит в честном воспроизведении того, что он видел. Выводы сделают внуки…

* Признаны террористическими организациями.